В продолжении цикла статей о садах натурального, природного облика, наш эксперт по садоводству Евгений Сапунов, главный ландшафтный архитектор «Парка «Зарядье» и создатель частного ботанического сада «Сад Дракона», выдвигает парадоксальный тезис: человек по своей природе нарушитель экосистем. Стремление управлять ландшафтом – не грех против природы, а единственный способ создать среду, в которой наш мозг чувствует себя в безопасности.
Гипотеза саванны и парадокс ненарушенного леса
Нейробиологические данные не возникают из ниоткуда. За ними стоит эволюционная история, насчитывающая миллионы лет.
Гипотеза саванны, сформулированная орнитологом и экологом Гордоном Ориенсом (Orians, 1980; Orians & Heerwagen, 1992), постулирует: современные предпочтения ландшафтов сформированы давлением естественного отбора в среде предков — африканской саванне, колыбели эволюции рода Homo.
Баллинг и Фалк проверили это предположение экспериментально (Balling & Falk, 1982). Детям начальной школы предъявляли изображения пяти биомов: тропический лес, лиственный лес, хвойный лес, саванна, пустыня. Дети значимо предпочитали саванну — несмотря на то что никогда в ней не бывали. Предпочтение взрослых было более вариативным, что соответствует гипотезе: культурный опыт модифицирует, но не отменяет биологическую основу. Кросс-культурная валидация в Нигерии подтвердила тезис с особой силой: жители тропических лесов, которым показали те же пять биомов, подавляющим большинством выбрали саванну как наиболее желаемое место для жизни — несмотря на то что сами живут в тропическом лесу и никогда не видели саванны (Falk & Balling, 2010).
Саванна — это открытые пространства с отдельными деревьями, горизонтальная перспектива, умеренная сложность, читаемые тропы. Ровно то, что активирует все восемь законов Рамачандрана. Ровно то, что описывает Ульрих как восстанавливающую природную среду. Ровно то, что Каплан называет «читаемым», «связным» и «умеренно загадочным» ландшафтом.
Но здесь возникает ключевой парадокс, который разрушает всю конструкцию биоцентрического идеала: саванна — это нарушенная экосистема. Она поддерживается постоянными нарушениями: огонь, выпас крупных травоядных, периодическая засуха. Без этих нарушений саванна путем сукцессии переходит в густой лес. То, что люди эволюционно воспринимают как красивое и безопасное, — это среда, требующая активного управления.
Этот парадокс проявляется повсеместно, стоит лишь присмотреться. Что именно человек находит красивым в природе? Белая березовая роща на фоне темного ельника — но березы появились после вырубки или пожара: контраст является маркером нарушения. Шишкинская сосна в поле — это остаток сведенного леса; одинокое дерево есть маркер нарушения. Луг с цветущим разнотравьем — результат выпаса или покоса; без нарушения луг через несколько лет зарастет кустарником, а затем лесом. Парковый лес с чистым, просматриваемым подлеском — результат расчистки: зрелый ненарушенный лес имеет непроходимый подлесок.
Во время экспедиции на Урал Ольга Всеволодовна Смирнова указала на участок, не подвергавшийся воздействию более трех столетий: «Посмотрите, какая прекрасная природа!» Ботаник видел завершенность сукцессии, реликтовую структуру, максимальное биоразнообразие. Но большинство людей, непосвященных в язык лесной экологии, видит там именно то, что было сказано вслух в ответ: «равномерную кашу из растений». Не красоту — монотонию.
«Идеальная» ненарушенная экосистема визуально неинтересна именно потому, что в ней нет контрастов, нет открытых пространств, нет изолированных элементов — всего того, что активирует в мозге восприятие по законам Рамачандрана и эволюционные предпочтения, сложившиеся в саванне.
Сад Cha No Niwa Казуюки Ишихара (Kazuyuki Ishihara), победитель Челси 2025 (Источник фото: https://www.rhs.org.uk)
Биофилия: ошибка перевода
Эдвард Уилсон ввел понятие биофилии — врожденного влечения человека к другим живым существам и природным процессам (Wilson, 1984). Биоцентристы охотно используют это понятие как аргумент: человек эволюционно тяготеет к природе, значит, чем «природнее» среда, тем лучше.
Но здесь важно не ошибиться в толковании. Уилсон говорил не о том, что человек тянется к любой природе. Он имел в виду конкретное: у нас есть врожденные предрасположенности — биологически заданные реакции на определенные типы среды. Культура может влиять на детали: какие цветы сажать, какой стиль предпочесть. Но она не может отменить саму основу. Человека, выросшего в городе, можно научить ценить взрослый лес интеллектуально — но нельзя заставить его нервную систему реагировать на него как на безопасное и красивое место. Уилсон предупреждал: когда люди отрываются от природной среды, эти врожденные реакции не перестраиваются под городские артефакты. Они просто остаются неудовлетворенными. (Wilson, 1993, pp. 31–32).
Человек эволюционно тяготеет к природе — но к конкретному типу природной среды, а именно к той, в которой выживал его вид: открытой, читаемой, умеренно сложной, с водой и разреженными деревьями. Не к устойчивому разновозрастному лесу, не к непроходимым зарослям, не к визуальному хаосу. Биофилия — это влечение к саванне, а не к тайге.
Логика: биоцентризм противоречив
Биоцентрический тезис в его наиболее последовательном изложении звучит так: природа обладает ценностью независимо от человека; задача человека — минимизировать свое воздействие на нее; управление природой должно уступить место невмешательству.
Этот тезис содержит логическое противоречие, которое невозможно устранить без разрушения самого тезиса.
Ценность — это отношение между объектом и субъектом, способным к оценке. «Ненарушенное лесное сообщество ценно» — это суждение. Суждения производятся сознаниями. Никакое сознание за пределами биологии не устанавливает экологические ценности вместо человека. Следовательно, «ценность устойчивого лесного сообщества» — это человеческое суждение о природе, то есть антропоцентрическая операция, маскирующаяся под биоцентрическую.
Биоцентрист может возразить: природа ценна сама по себе, независимо от того, знает об этом кто-нибудь или нет. Но здесь возникает ловушка. Если ценность существует без того, кто ее осознает — это уже не наука, а вера. Биоцентризм при этом опирается именно на науку: экологию, биологию, эволюционную теорию. Получается противоречие: научный аргумент требует наблюдателя, который оценивает. А наблюдатель — это человек. Выходит, что биоцентрист, сам того не замечая, все равно ставит человека в центр — ведь именно человек решает, что природа ценна и что именно из этой природы ценно. Избежать этого круга невозможно.
Парадокс оценки: человек внутри или снаружи природы?
Биоцентризм неизбежно возвращается к вопросу об онтологическом статусе человека (необходимости, вытекающей из самой природы человека). Если человек является частью природы, то все его действия — включая строительство городов, вырубку лесов и разбивку парков — являются природными процессами, ничем принципиально не отличающимися от строительства плотин бобрами или создания нор кротами. В этом случае нет никаких оснований выделять человеческое воздействие в особую категорию «не-природного» и требовать его минимизации.
Если же человек не является частью природы — противостоит ей как внешняя сила, — то биоцентризм распадается в дуализм «человек против природы», что прямо противоречит его основной посылке: человек является частью биотического сообщества.
Биоцентрист оказывается перед неразрешимой дилеммой. Оба рога несут неприемлемые следствия: либо нет оснований запрещать человеческое управление природой (оно само является природным процессом), либо человек — внешняя по отношению к природе сила (что противоречит биоцентрической онтологии).
Сад-победитель Челси 2024 (RHS Chelsea Flower Show) "Forest Bathing Garden" Улы Марии (Ula Maria)
Логическая ловушка невмешательства
Практическое следствие биоцентрической логики — заповедный режим и невмешательство — порождает третье противоречие. Решение о невмешательстве является человеческим решением. Создание заповедника, установление охраняемых территорий, контроль за соблюдением режима, финансирование охраны, судебное преследование нарушителей — все это требует масштабного антропоцентрического управления. Невмешательство само по себе является формой управления, только с другим целеполаганием.
Более того: невмешательство зачастую ведет не к сохранению ценных экосистем, а к их деградации. Природа не знает «правильного» состояния, к которому она стремится. Она знает только динамику: нарушения, сукцессии, циклы. Заповедание вырывает экосистему из этой динамики — и получает не «нетронутую природу», а тепличный объект под человеческим управлением, притворяющийся его отсутствием.
Начало и другие части захватывающего эволюционного детектива читайте здесь:
Пленники газона: почему мозг не любит природный дизайн и требует контроля
Конец зеленой сказки: почему первобытной гармонии с природой никогда не существовало
Парадокс Удольфа: если растение ведет себя плохо, оно уходит из сада
Преобразовать или деградировать, создание сада как высшая форма человечности
